* * *

Родному моему племяннику, участнику... Царство ему Небесное


Снарядом, взрывной волной которого – ну хоть в окно-то никого не “выплеснуло”, слава Богу, – сильно подторопило нас в эту недавно ещё однокомнатную квартиру, теперь – просто, как говорит взводный, “гнездо” на разных посетителей, то ли стенной бетонный блок вышибло, то ли перекрытие потолочное обрушило – проём дверной загородило наглухо за нами. Как в ловушке – за щеглами. И чирикай: назад ходу нет, стенку только долбить, и вперёд – в окна не сунешься: тут же, как в тире, расстреляют, а после: или вмёрзнешь, если доползёшь, плевком где-нибудь в угол, или на гусенице, как солома гороховая, поедешь... как там вчера... позавчера ли?.. день ото дня не отличить – слиплись, будто раскисшие в тепле пельмени, и ночи эти дни не разделяют, а ещё больше вроде смешивают... И уж совсем не по себе... Одно – как издали, но – утешает: могло быть и хуже – то есть, скорей всего, уже никак, ворвись он, этот снаряд, в дом чуть левее, чуть правее, чуть ли раньше; слава Богу, пока живы; только вот в голове гудит ещё, как в дымоходе при хорошей тяге... Пройдёт до свадьбы.

* * *

Уезжал я через неделю. Торопился, пока Кемь не вскрылась, вода не вышла из берегов и тракт не перелила.
Посидели мы уже на дорожку.
Стою я около дивана, всовываю в карман рюкзака «Волхва» – тяну зачем-то время.
Мама:
– Пойду я, – говорит. – Вдруг автобус раньше подойдёт, скажу шофёру, подождал чтоб.
– Ладно, – говорю. Не смотрю на неё – подбородок у неё плачет – скрывает, не хочет, чтобы кто-то видел.
Ушла она.
Отец, положив свои тяжёлые руки на столешницу, сидит в столовой за столом. Перед собой "смотрит". Ко мне боком. Уши его вижу – старые.
Возле двери я.
– Ладно, – говорю.
– Ладно, – говорит отец, не поворачивая головы.
Молчим.